Идэйна крепко зажмурила глаза, чувствуя, как слезы снова струятся по щекам.

– Ты не должен так говорить. Мы должны об этом забыть, должны притвориться, что ничего этого не было. Я жена твоего брата – и тем горше наша вина. Это больше не повторится. Никогда. Пожалуйста, – повторяла она, запинаясь, – уходи. Уходи и моли Господа, чтобы простил нас, и забудь меня, Дули.

– Забыть тебя? – потрясенно повторил он, отшатнувшись, но продолжая сжимать руками край матраца и не отрывая взгляда от ее лица. – Я скорее забуду, как дышать. Господи Иисусе, нет! Я никогда не смогу забыть ангела, который держит в руках мое сердце.

Нервно обернувшись, он бросил взгляд через плечо. Сквозь открытую дверь ему видно было окно соседней комнаты и через него – амбар. Карлин еще не выходил оттуда, но мог выйти в любую минуту, и надо было положить конец этому напряжению, потому что, если Карлин войдет в дом, он сразу заподозрит неладное.

Несколько долгих, тягостных минут они молчали, а потом Дули взмолился:

– Скажи мне правду. Скажи, что он мой сын!

Странным, зябким шепотом, исходившим, казалось, из самой глубины ее души, Идэйна прошелестела:

– Он Божий. Теперь он принадлежит Ему.

Неизъяснимый страх охватил Дули.

– О чем ты говоришь? – в тревоге спросил он.

– Мой маленький… – Она смолкла, прижавшись губами к холодному лобику сына. – Теперь он принадлежит Господу…

Идэйна, одетая в черное муслиновое платье и черный чепец, не отрывала глаз от крошечного деревянного ящика на краю открытой могилы. Прижав кулаки к груди, она не отвечала на рукопожатия тех, кто подходил выразить ей свои соболезнования. Некоторые сочувственно прикасались к ней, некоторые обнимали ее сгорбленные плечи, прижимались губами к бледным, холодным щекам. А она стояла неподвижно, безмолвная и бесстрастная, как кладбищенский памятник. «У тебя еще будут дети», – сказал кто-то.