Но бред больной в эти последние дни поразил девушку.

– Бабушка, – спрашивала Дэнси, – почему, ну почему она все время зовет дядю Дули? Ведь она всегда говорила о нем так, будто ненавидит его, почему же теперь она все время повторяет его имя?

Глаза бабушки расширились.

– Не обращай внимания. Это ничего не значит, – заверяла она внучку. – Ты же видишь, она вся горит. Она сама не знает, что говорит. А когда она выздоровеет, не спрашивай ее ни о чем. Забудь об этом, детка. Просто забудь.

Но улучшения не наступало, и Дэнси хотелось кричать, взывая к Богу, там, на небе. Матери становилось все хуже, и доктор сказал, что, похоже, она просто не хочет жить, поэтому ее сердце не хочет биться. Казалось, она только ждала, чтобы отец Тул справил над ней последнюю службу и отпустил ей грехи, потому что, как только он окончил соборование, она испустила последний вздох.

После смерти матери Дэнси вся ушла в работу, чтобы не оставалось времени предаваться горю. Что ждет ее теперь, думала она с тоской. У нее не осталось никого. Бабушка, забитая и запуганная, была не человеком, а тенью.

Единственным, к кому она могла обратиться, был Шин Дарэм. Она познакомилась с ним в церкви, и они подружились. Дэнси знала, что ему хотелось большего, но он не смел за ней ухаживать, потому что был из бедной семьи и знал, как относится к этому ее дед. Ей было довольно дружбы, она знала, что никогда не сумеет его полюбить, но после смерти матери стала дорожить его привязанностью.

Дни тянулись бесконечно долго, но ночи были еще хуже. Она вставала с рассветом, чтобы выскоблить липкие от пролитого эля и виски полы таверны, затем бежала домой помочь бабушке по хозяйству. Надо было подоить корову и покормить цыплят, не говоря уже о том, что всегда была какая-то работа в саду и огороде. Ей едва удавалось урвать минутку, чтобы сходить на кладбище, прежде чем вернуться в таверну, где ее ждал долгий, изнурительный труд – обслуживать шумных, пьяных посетителей.