Среди завсегдатаев таверны был один, вызывавший особую неприязнь. Не внешностью – он был недурен собой, – а грязным языком. Звали его Брайс Квигли, он постоянно всех задирал и всем хамил, но был богат, и поэтому Фэйолан обращался с ним, как с особой королевской крови, и угождал всем его прихотям. Брайсу всегда доставался лучший кусок пирога с почками, лучший ломоть сыра, и не успевал он еще осушить половину кружки, как ему тут же подливали свежий эль. А если он затевал драку, что случалось нередко, дед был всегда на его стороне.

Дэнси презирала Квигли, потому что всякий раз, когда она подходила к его столу, ей приходилось увертываться от его блудливых рук. Однажды вечером она пошла выносить отбросы в специальные бочки, стоявшие на заднем дворе таверны, и наткнулась на него: он как раз возвращался из уборной. Пьяный негодяй сгреб ее, прижал к стене и, тиская груди своими ручищами, впился в ее рот мокрыми, липкими губами. Дэнси боролась, вырывалась, визжала; на крик прибежал дед, но, увидев, что это Брайс, только рассмеялся.

Тут, однако, подоспела Идэйна. Защищая свое дитя, она набросилась на обидчика, бранясь и царапаясь, но Фэйолан схватил ее и швырнул на землю, грозясь, что возьмется за ремень, если она не уймется. Подумаешь, велико дело: Брайс просто пошутил, а эта дура подняла крик! Но запугать Идэйну было не так-то легко: она высказала Брайсу все, что накипело, и предупредила, что, если он не оставит Дэнси в покое, ему несдобровать. На какое-то время он угомонился, но теперь, когда Идэйны не стало, Брайс Квигли все больше и больше наглел, и Дэнси понимала, что должна быть все время начеку, чтобы не дай Бог не оказаться с ним наедине.

Говорили, что жена его умерла за год до того, оставив его с девятью детьми. Правда, некоторые из них уже взрослые и с ним не живут, но есть и совсем маленькие. Ходили сплетни, что Брайс нанял к ним молоденькую и хорошенькую няню, и прихожане утверждали, что отец Тул просто из себя выходит, когда речь заходит о том, что творит у себя дома этот нечестивец.