– Ты не меняешься, Пруденс. Все нянчишься со своими цветочными горшками, когда вокруг полно молодых леди, заботящихся о своей внешности. Иди и приведи себя в порядок.

Пруденс отнеслась к этой выволочке с веселым безразличием.

– Чтобы сделать из меня леди, боюсь, воды и мыла недостаточно. Но я постараюсь, Мэри. Честно говоря, я как раз и собиралась этим заняться. – Девушка улыбнулась, продемонстрировав очаровательные ямочки на щеках. Засунув в рот горячий пирожок, она умчалась, облизывая на ходу сладкие пальцы.

Мэри проводила ее гневным взглядом. Заметив Арабеллу, она закатила глаза и тяжело вздохнула.

– Чем раньше эта девчонка выйдет замуж, тем легче будет для нас, – едко заметила она, повернулась с надменным видом и направилась к детям, уже занимающим места на балконе.

Мэри было тридцать лет, но простые платья, которые она носила, и вечно растрепанные волосы сильно ее старили. Пруденс считала ее невероятно унылой и бессердечной особой. Родившая троих детей и снова беременная, она была замужем за торговцем мануфактурой. Их трехэтажный дом стоял у Епископских ворот, и Мэри с детьми приезжала к матери чуть ли не каждую неделю.

До Гражданской войны сэр Джеймс Мэйтленд и его жена леди Джулия надеялись удачно выдать замуж свою единственную дочь, но после того, как множество молодых людей погибли в сражениях, а уцелевшие отправились в изгнание, выбирать женихов было не из кого. Побоявшись остаться старой девой, Мэри выбрала в мужья немолодого и высохшего, как мумию, вдовца, Филиппа Трессвелла.

Пруденс, погруженная в мечты о встрече с Адамом, взбежала по лестнице, ведущей в ее спальню. Ее комнатка, расположенная под самой крышей, была очень уютной. Мэйтленд-Хауз, как и дома многих преуспевающих горожан, был выстроен за городской стеной, подальше от лондонской толчеи, грязи и шума. Фасадом он выходил на Стрэнд, а из окон задней части дома открывался чудесный вид на Темзу. Пруденс часто любовалась маленькими лодками и баржами, снующими вверх и вниз по реке.