Кэтрин знала, что такой брак был немыслим среди цыган. Самое важное для них — чистота крови. Их мир был закрыт для посторонних.

Кэтрин заметила неуверенность Вацлава, но вскоре он справился с собой. В глазах его была решимость.

— Я сделаю это, если ты пойдешь ко мне в постель по доброй воле.

Кэтрин лихорадочно соображала. Может быть, если она согласится, удастся выиграть еще немного времени:

— А как же твои родители, твоя семья? Ты, конечно же, хочешь, чтобы они присутствовали на свадьбе?

— Мы как раз сейчас туда и отправимся. Недели две пути, может, три. Свадьба будет в Систероне.

Систерон. На юго-востоке Франции. Достаточно далеко от Константинополя и турецкого паши. Кажется, она все-таки не станет белой рабыней. Хоть в чем-то ей повезло. Они продвигались к морю. Ближе к Англии, ближе к дому.

— Ну что же, я принимаю твое предложение. Как только мы станем мужем и женой, я сделаю так, как ты хочешь, но пока дай слово, что не тронешь меня.

Вацлав угрюмо кивнул, и надо отдать ему должное — до сих пор он держал слово. Ну, уж она-то свое держать не собирается.

— Пиндары, — объявил Вацлав, возвращая Кэтрин в настоящее. — Мы на месте.

— Вижу, — прошептала Кэтрин. Господи, что же теперь делать?

Признаться, что обманула его? Пока он не сообщил о предстоящей женитьбе семье. Если она скажет об этом позже, когда вокруг будут члены его племени, его семьи, тогда ей точно несдобровать. А если сейчас?

У Кэтрин душа уходила в пятки. Что он с ней сделает, когда узнает, что она его дурачила? Вне сомнений он возьмет ее силой. Кэтрин почти чувствовала на своей груди его потные ладони, представляла, как он наваливается на нее, жирный, волосатый, противный.

Если бы только можно было сбежать! Но как?! Она здесь словно скотина — Вацлав на ночь привязывал ее к вагончику, да и днем не спускал глаз.

Повозка катилась к табору. Деревянные колеса разбрызгивали дорожную грязь. Навстречу Вацлаву кинулись оборванные босоногие ребятишки и лающие собаки. Удивительно, цыганские дети совершенно не замечали, что земля сырая и холодная, и чувствовали себя совершенно счастливыми. Перед каждой повозкой горел костер, и беловатые дымки уходили в небо.