Подумать только, какая ирония судьбы — Темптэйшн, тот самый город, откуда она сбежала десять лет назад. Но Мэри Клэр и Лиана и не подозревают, разумеется, что связывают свой нынешний старт с ее давним финишем. Все прошедшие годы это была ее, Рэгги, маленькая тайна.
Коуди…
Но о нем она думать не будет — еще одна маленькая тайна.
Рэгги тяжело вздохнула: у каждого есть тайны, однако не многие умеют хранить их, как она. Ее грузу уже десять лет, и никогда еще он не казался ей столь обременительным, как теперь. Каждый звонок Мэри Клэр и Лианы из их нового дома в Темптэйшне, их упоминания о городе, о людях, с которыми встречались, приглашения приехать пробуждали в ней чувство вины, острую тоску, тяжелым гнетом давившие на душу. Никогда Рэгги не тосковала по дому сильнее, чем сейчас; никогда так отчаянно не желала похоронить свою тайну — ради памяти о прошлом и надежд на будущее, ради того, чтобы хоть мельком взглянуть на человека, до сих пор ей дорогого… Однако это ей не дано, она знает: нельзя так запросто вернуться в город детства и юности и заявить свои права на то, что сама по глупости от себя оттолкнула.
С этими невеселыми мыслями, расстроенная, отодвинулась она от стола, от контрактов, которые внимательно читала, откинулась на мягкую, с удобной кожаной подушкой спинку рабочего кресла. Взгляд безотчетно устремился на противоположную от стола стену, с полотном Джорджии О'Кифф — любимой картиной. Безыскусностъ этой вещи успокаивает, дерзкое, но странно гармоничное сочетание красок притягивает не менее таинственно, чем в тот день, когда Рэгги впервые увидела ее в галерее Санта-Фе. Лучезарный, ликующий солнечно-желтый подсолнух на фоне горячего, яркого, васильково-синего неба…
Рэгги купила эту картину, потому что она навевала воспоминания о полях, окружавших дом ее детства, о высоких, гордых подсолнухах, повернутых к солнцу своими веселыми, улыбающимися ликами. Память о доме, отдаленная, но ясная, жила глубоко спрятанной в ее сердце, вместе с памятью о тех, кого она любила и потеряла: кто-то умер, другими она пожертвовала ради свободы, которую прежде считала такой важной.