В остальном же мои экстрасенсорные способности более чем ненадежны: я их покупал по дешевке на распродаже залежавшихся стратегических запасов. В общем, я грохнулся прямо на них троих, но тут же встал, подал руки женщинам и помог подняться папочке. Все были целы. Дити смотрела на пламя, вздымавшееся там, где только что стояла их машина, и личико у нее было невозмутимое. Ее отец что-то искал на земле. Дити остановила его:

– Вот, папа. – И водрузила обратно ему на нос свалившиеся очки.

– Спасибо, милая. – Он направился было к огню.

Я схватил его за плечо:

– Нет! Ко мне в машину, быстро!

– А мой кейс? Вдруг его еще можно спасти.

– Без разговоров! Все за мной!

– Папа, не спорь. – Хильду Дити просто потащила за руку. Мы запихнули старших на задние сиденья, я посадил Дити на переднее, рявкнул: "Ремни!", захлопнул дверь и обежал вокруг машины со сверхзвуковой скоростью.

– Ремни застегнули? – спросил я, пристегнувшись сам и задраив дверцу.

– Застегнули, дружочек, оба застегнули, и Джейк, и я, – бодро ответила Хильда.

– Ремни пристегнуты, дверь заперта, – отрапортовала Дити.

Двигатель работал, я оставил его включенным на тихом ходу – какой толк от скоростной машины, если она не берет с места? Я перевел мощность с минимальной на максимальную, бросил взгляд на приборы и, не включая огней, отпустил тормоз.

Как известно, в пределах города легковым машинам предписывается передвигаться без отрыва от земли – вот я сразу и задрал ее нос кверху, так что она и метра по городу не проехала, а взмыла вертикально прямо со стоянки.

Примерно полкилометра мы шли вверх с нарастающим ускорением: два "g", три, четыре. На пяти "g" я ее придержал, не будучи уверен, что папочкино сердце выдержит такую перегрузку. Когда альтиметр показал четыре километра, я выключил все: и двигатель, и радиопищалку – и пустил машину в свободный полет по баллистической траектории. Может, никто за нами вовсе и не следил, но как знать.