Сильный немецкий акцент подчеркивал грубость высказывания Шредера. Монахиня покраснела и прикусила губу. Флеминг, глядя Шредеру в глаза, спокойно сказал:

— В Штатах много людей, которые так же говорят о неграх, мексиканцах, евреях, итальянцах, ирландцах, а во время прошлой войны — даже о немцах. Разве это не глупо — проповедовать уничтожение... немцев?

— Мир должен быть благодарен немцам... — начал Шредер.

Фрау Вильма Шредер перебила его.

— Ганс не любит фермеров и подобных им людей. Он находит их очень отсталыми, неспособными к прогрессу, — сказала она, положив свою руку на руку мужа. — Скажите, мадам Дево, — продолжала она, — как вам нравится американская кухня?

Видно было, что Шредеру не по душе вмешательство жены, но он благоразумно промолчал.

Тема об американской кухне оказалась удачной, и ее хватило до конца обеда. Неловкость от грубого замечания немца постепенно рассеялась, и все казались вполне довольными друг другом.

После обеда пассажиры разбрелись кто куда. Более смелые пошли на палубу, где небольшой встречный ветер не очень ласково обдувал гуляющих. Другие отправились в кино. Многие были не прочь провести вечер за картами в салонах. Постепенно пассажиры находили себе компаньонов, и лишь горсточка людей коротала время в одиночестве. Флеминг сидел за столом в баре, перед ним стояли чашка кофе и рюмка коньяку. Там его увидели Пьер и Аннет. Они попросили разрешения присесть. Флеминг с улыбкой согласился и подозвал официанта.

— Чего бы вы хотели?

— Кофе с коньяком.

Через минуту официант принес две чашки черного кофе и две рюмки.

— Вам какого коньяка? — спросил он.

— Может быть, вы хотите арманьяк? — предложил Флеминг. — На мой взгляд, он лучше коньяка.

Аннет улыбнулась.

— Я вижу, господин Флеминг хорошо знает французские напитки. Я с удовольствием возьму арманьяк и Пьер тоже.

Официант молча кивнул и вскоре вернулся с бутылкой.