Но мужчина ее не пожелал услышать, а женщина в шубе не дала ей ничего и сказала, что она должна просить у своих родителей, а не попрошайничать. Наверное, строгая женщина была права, но она не знала, что у ее родителей просить было бесполезно - все сжирала водка.

Потом ей снова дали пять копеек, потом снова отказали, а потом ей стало все равно, и она перестала выискивать людей с добрыми лицами, и стала обращаться ко всем подряд. Многие ничего не отвечали и даже отталкивали ее, некоторые бормотали, что у них ничего нет или нет копеек. Возможно, у людей, пришедших за большой покупкой с крупными купюрами и впрямь не было мелочи, но она не верила им. Они были сытые, довольные, тепло одетые, им было хорошо и плевать на нее. Она попросила было одну барышню средних лет в длинной серой шубе из козла и черном берете, хотя лицо у нее и было неприятное, попросила только потому, что слышала позвякивание копеек у нее в кармане. Барышня подобрала и без того тонкие губы, и, даже не взглянув на нее, прошла мимо. И она вдруг поняла, что увядающей тонкогубой барышне не так жалко копеек, сколько неохота сделать лишнее движение. Что для нее 10 или 15 копеек, на них ведь ничего не купишь? Но останавливаться, вынимать из кармана монетки, протягивать их какой-то попрошайке - зачем? И еще она поняла, что неприятна людям, потому они отводят глаза. От этого открытия ей стало очень больно, но по своему детству она поняла эту неприязнь неправильно, решив, что людям неприятны ее куртка, шапка или лицо, в то время как им было неприятно только ее состояние, ее беда, с которой она не вписывалась в жизнерадостную предпраздничную атмосферу. Никто не любит нищих: бедные видят в них грозное предупреждение, богатые - досадное пятно на белоснежной скатерти жизни. Но никто не любит нищих так сильно, как они не любят сами себя.

Еще целых два часа то под навесами крытого рынка, то в проходах между торговыми рядами возникала перед людьми хрупкая, незаметная фигурка в сером, и просил тихий голос несколько копеек на хлеб.