Кто бы знал, чего стоило Ирине то спокойствие, с которым она говорила. Много раз эти слова были готовы сорваться с ее губ, но она неимоверным усилием воли сдерживала себя. Каждый раз говорила: ради ребенка, ради Аришеньки. Однако всему приходит конец. И ее терпение, оказывается, не безгранично.
Если раньше ее останавливало отсутствие собственного жилья, то теперь этот вопрос показался надуманным: по закону она имеет право на часть этого дома, так зачем пренебрегать своими правами в пользу легкомысленного мужа? Она жила с ним пять лет, почти шесть. Обстирывала, обслуживала, обогревала. Родила ему ребенка, выкормила, вынянчила. Любой труд должен быть оплачен. Труд жены и матери в этом плане не исключение. Она заслужила право на крышу над головой для себя и дочери. Не хочет Виктор жить по-человечески — не надо. Чем такой муж — лучше никакого. А из дому он ее не выгонит — в конце концов, закон на стороне жены и ребенка.
— Уходи, Витя. Пожалуйста, уходи.
Развернувшись, Ирина стремительно покинула кухню. Опасалась, как бы он не заметил ее слез. Сняла халат, быстренько влезла в байковую ночнушку — в доме было прохладно, но топить еще не хотелось — недельку-другую можно подождать, сэкономить на дровах.
Легла, отвернувшись к стене. Кровать была хоть и двуспальная, но не слишком широкая, какая-то маломерка. Поэтому она откатилась подальше, почти вжавшись в старенький коврик, висевший здесь с незапамятных времен. Теперь ковры на стены не вешают, это нынче считается дурновкусием. Ну и пусть — зато насколько приятнее зимой прижаться к шерстяному ковру, чем к голой ледяной стене.