Он высказал свое мнение с такой вежливой ноткой удовлетворения, что Ким с недоумением уставилась на него.

— Но если у нее была интересная жизнь… — начала она.

— У многих людей интересная жизнь, — решительно заметил он.

— Да… И многие пишут книги, — заключила она не совсем удачно.

— Даже слишком многие.

Он прошелся по ковру, остановился посредине и оттуда рассматривал Ким, поблескивая серыми глазами.

— Моей матери семьдесят два, ей нужно потакать, — объяснил он, — но как старший сын я пекусь о ее интересах. Одно дело — сентиментальная престарелая дама, выплескивающая свои сентенции, потому что, как ей кажется, она обязана это сделать, и совсем другое — сентиментальная престарелая дама, заставляющая кого-то, вроде вас, все это стенографировать. Вот почему я должен серьезно поговорить с вами, прежде чем вы приступите к работе. А начнете вы работать не сегодня… я даже не хочу, чтобы вы сегодня виделись с моей матерью.

— А вам не кажется, что если бы я заглянула к ней сегодня на несколько минут, то это могло бы ее успокоить на мой счет? — предположила Ким.

— Нет, не кажется.

— Обещаю, что не стану утомлять ее. Просто поздороваюсь.

— Я уже ясно высказался, что не желаю, чтобы вы с ней сегодня виделись, — прервал он с такой строгой холодностью, что ей пришлось позабыть о записке, доставленной Траунсер, и принять извиняющийся вид.

— Простите, мистер Фейбер.

— Пока вы здесь работаете, вы будете принимать распоряжения от меня, — холодно сообщил он. — От меня и ни кого другого. Вам понятно?

— Да, мистер Фейбер.

— И, пожалуйста, запомните, у меня нет времени — совершенно нет времени — на служащих, страдающих плохой памятью. Я плачу щедрое жалованье и ожидаю беспрекословного исполнения любого моего пожелания. Это тоже понятно?.. Надеюсь, что да, — предупредил он, — потому что вряд ли я сделаю для вас исключение. Если вы сочтете, что условия здесь вам не подходят, я оплачу ваш обратный билет в Лондон и мы позабудем о том, что агентство неправильно вас информировало.