Привередливый человек… возможно, даже чересчур привередливый.

— Вы мисс Ловатт, насколько я понимаю? — произнес он. — В последнюю минуту в агентстве не решили послать кого-нибудь другого? У них есть такая привычка.

— Нет, — ответила она, — я Ким Ловатт.

— Ким? — переспросил он, слегка приподняв брови.

— Мама любила читать Киплинга.

— Понятно, — сказал он, и по его тону она так и не смогла решить, не собирается ли он теперь за это презирать ее мать.

Он подошел к столу и дотронулся до пишущей машинки.

— Вы знакомы с этой моделью?

— Она более современна, чем та, на которой я до сих пор работала, но, не сомневаюсь, она мне понравится. Печатать на такой — просто одно удовольствие.

Легкое удивление в его взгляде подсказало, что он не одобряет восторженных высказываний.

— Мне нужно поговорить с вами о моей матери, — сказал он. — Она далеко не инвалид, но доктор не разрешает ей переутомляться. Он приходит два раза в неделю взглянуть на нее, и, если не считать этого, то она ведет вполне нормальный образ жизни.

— Вы имеете в виду, что она не полный инвалид? — предположила Ким.

Гидеон Фейбер не подтвердил ее предположения. Он продолжал разговор с той же легкой безучастностью в голосе, словно предмет, который они обсуждали, не имел к нему близкого отношения.

— Вы здесь для того, чтобы помочь моей матери написать мемуары. Ей, по-видимому, захотелось вновь пережить свое прошлое, и если законченная рукопись окажется достойна публикации, мы постараемся найти издателя, который осуществит самое заветное желание матери и облечет ее творение в форму книги. На данной стадии я не могу вам сказать, насколько велики шансы видеть эту книгу, так как у меня нет ясного представления, материал какого рода она собирается использовать… Разве что, я подозреваю, интересен он будет очень немногим!