Но теперь ей стало лучше. Жанна слегка потянулась и расправила плечи, надежно прикрытые темной шерстяной тканью. Да, она еще не выздоровела, но ей стало лучше, гораздо лучше. Все так говорят. Пора возвращаться домой. Уж там-то с ней никогда не случится ничего плохого.
«Ты наверняка очень обрадуешься, оказавшись дома».
Да. Жанна крепче сжала ручку чемодана. Как долго она ждала этой минуты! Она вернется домой, и все пойдет по-прежнему – нет, жизнь станет еще прекраснее.
– Лучше умереть.
Жанна вздрогнула. Кто это сказал? Спокойный звонкий голос… он звучал так буднично, даже безразлично. Она быстро огляделась по сторонам. Ей хотелось крикнуть этому невидимке: «Не правда! Ты не имеешь права говорить такое! Я иду домой. Это мой дом».
«Нет». Теперь голос понизился до шепота. Он раздавался так близко, что Жанна поняла: это был ее собственный внутренний голос. «Нет у тебя дома. Когда-нибудь ты посмотришь в зеркало и не увидишь своего отражения – вот и все, на что ты можешь надеяться».
Жанна опустила голову. Комочек страха, затаившегося внутри, стал горячим и твердым, лишая возможности дышать. Правда. Как она посмела забыть о ней хоть на секунду?
Она бросилась бежать.
Жанна бежала неуклюже, опустив голову, не замечая, что чемодан бьет ее по ногам, ничего не видя и ни о чем не думая. Она знала одно: нужно скрыться – сейчас же, немедленно – от сутолоки и жадного самодовольного рева Бишопсгейт. Удрать подальше от вокзала и набитых людьми поездов, которые движутся с неумолимой точностью хорошо отлаженного механизма; от удивленных лиц прохожих, от любопытных глаз, способных сквозь зимнее пальто разглядеть ее уродство. Но больше всего ей хотелось убежать от этого тихого голоса, твердившего снова и снова: нет, нет, у тебя нет дома, и вообще тебе нет места на земле.