— Тебе нет нужды испытывать какую бы то ни было неловкость.

Мари поспешно опустила глаза и постаралась вновь сосредоточить внимание на галстуке Энди.

— Насколько я могу судить, ты хорошо понимаешь, что привело меня сюда, и поэтому сразу перейду к делу.

— Весьма разумно с твоей стороны.

Но едва Мари попыталась изложить заготовленную речь, как ее голова вдруг словно опустела. Виной всему было беспомощное осознание того, как сильно она любит голос Энди. Хрипловатый, негромкий, он окрашивал слова неповторимым оттенком, делая их чем-то особенным. И это нечто таинственным образом взаимодействовало с позвоночником Мари, создавая ощущение чьей-то ласки.

Ласки?

Порозовев лицом, Мари вернулась к реальности и наконец начала говорить:

— Прежде всего я хочу сказать, что очень сожалею о проступке своей сестры. Не понимаю, что с ней творится! Родители прививали нам уважение к чужой собственности, но Полли еще совсем девчонка, несмотря на все ее потуги выглядеть взрослой, и…

— Все это мне прекрасно известно, — сухо заметил Макгвайр. — Кстати, ты не могла бы смотреть мне в глаза? Довольно неприятно разговаривать с человеком, который обращается к твоему галстуку.

Из груди Мари вырвался сдавленный нервный смешок. Она подняла голову, одновременно отбросив назад длинные блестящие волосы.

— Так-то лучше, дорогая, — кивнул Энди, глядя на нее из-под опущенных век. Выражение его глаз вновь вызвало ощущение мурашек на спине Мари.

— Для меня — не очень. Я так нервничаю, что постоянно забываю, что собиралась сказать.

— Нервничаешь? Из-за меня? — Голос Энди был похож на приглушенное рычание почуявшего добычу хищника. — Этого не может быть.

Внезапно Мари почувствовала себя так, будто ею управляет некто посторонний. Она показалась себе игрушечным поездом, мчащимся по изгибам, подъемам и спускам разложенной на полу и контролируемой Энди железной дороги. Мари посмотрела на него. Он был словно окутан мрачной опасной аурой и в то же время оставался настолько восхитительным, что любая женщина могла бы забыть о таящейся в нем угрозе.