— Надо же, какие робкие у нас молодые! В ваши годы мы были куда энергичней!

Гости захихикали, и Свонн с отвращением оглядела зал. Неужели горстка этих людей до сих пор не может смириться с тем, что темное время давно уже кануло в Лету? Перебирались бы себе в Хайлэнд, если им так не хватает романтики: держали бы овец, пасли в горах коз… Так нет же — они с удовольствием выполнят обряды, пройдут церемонии, но пальцем о палец не ударят для того, чтобы сделать хоть что-нибудь своими руками…

Ее взгляд, блуждающий по залу, случайно встретился со взглядом Коннена. В нем была какая-то сосредоточенность и горечь, которой Свонн не заметила раньше. Наверное, он видел, как она восприняла слова отца насчет помолвки. И, конечно, лицо ее при этом не выражало щенячьего восторга. А чего он, собственно, ожидал? Неужели она похожа на дуру, которая выйдет замуж только потому, что иначе отец оставит ее без наследства? Вышла бы как раз умная, подсказал Свонн внутренний голос. Ну и пусть! Пусть она будет глупой и бедной, но, по крайней мере, счастливой.

Коннен больше не заговаривал с ней в этот вечер, чему Свонн была несказанно рада. В разгар «большого чая», когда внесли пирог, она выскользнула из зала и пробралась в кухню, где сидела Дженнет. Уллин увидел мелькнувший край серебристого платья дочери и насупился — ни одного вечера не может высидеть без того, чтобы не сбежать из-за стола. И это невеста?

— Ну что, егоза, насиделась? — спросила Свонн Дженнет, полная женщина лет сорока с гибкими и удивительно ловкими руками, которые лепили превосходные пампушки, пирожки и прочие сладости.

После смерти Элен Макферн — матери Свонн — Дженнет, по сути, занималась воспитанием девочки. Она играла с маленькой Свонн, читала ей сказки, а потом и водила в школу. Уллину не удалось нанять няню, так как Свонн и видеть никого не хотела, кроме Дженнет, а та идеально справлялась и с вынужденной ролью бонны, и с обязанностями служанки.