Тину унизило это «еще помнишь». Пусть она не работала больше врачом, но пока не давала повода сомневаться в ее умственных способностях. Азарцев подошел к окну и раздернул шторы. Тине хотелось, чтобы за окном цвела весна, та самая весна двухгодичной давности, когда она в зеленой кофточке, с нарциссами в руках, ездила с Барашковым на кладбище к Валерию Павловичу и когда ее нашел Азарцев. Но та весна безвозвратно прошла, как проскочили потом за ней лето и осень, и очередная зима, кстати, на редкость теплая. А потом уже снова настали и прошли следующие весна и лето. И вот теперь в окно опять противно, мелко стучал настоящий осенний дождь, и настала двухлетняя годовщина того дня, как в ее жизни не стало ни Ашота, ни Тани, ни Валерия Павловича.

«Какое тебе дело до моей алкогольдегидрогеназы?» — зло, упрямо хотела спросить Азарцева Тина, но ей было невозможно даже открыть рот. Все тело ее сковало ледяным холодом, нёбо и язык пересохли, и все ее мысли были сосредоточены на том, что, как только Азарцев уйдет, она доберется до остатков вина в бутылке и тогда ей станет немного легче.

— Надо вставать и идти умываться, — сказал Азарцев и сдернул с нее одеяло. Теперь он не смотрел на нее, но Тина знала, что боковым зрением он все равно может видеть, как задралась на ней старая байковая рубашка и обнажила отекшие ноги и смятую простыню с заплаткой посередине.

«Пусть уходит сегодня, — решила она. — Ни к чему притворяться. И нечего больше терять».

— Не встану, пока не уйдешь, — сказала она. — Я буду жить так, как хочу. Отдай одеяло. Я мерзну.

Азарцев, ни слова не говоря, взял одеяло, бутылку, унес их в кухню, ушел туда сам, и вскоре Тина услышала шум текущей на кухне воды.

«Варит кофе, — подумала она. — Я не хочу кофе. Какого черта?»

Мысленно она проследила путь унесенной бутылки, наверняка поставленной теперь в кухне на стол, и машинально облизала пересохшие губы. «Вот бы выкрасть бутылку! Надо Азарцева куда-нибудь услать».