Эмилия вздохнула с облегчением, поскольку ей послышался голос Доминика, и бросилась по коридору чуть ли не бегом. Да, это он, несомненно он. Поспешность разгорячила ее, и, прежде чем войти в комнату, Эмилия стала приводить себя в порядок. Эти несколько секунд перевернули всю ее жизнь.

Приглаживая выскользнувшие из-под диадемы волосы, она услышала свое имя, сорвавшееся с уст Доминика. Он говорил странно, глотая слова, но Эмилия ясно различила насмешку:

— Конечно, я поеду с вами к Лауре Найт Ведь все решено, и это моя последняя ночь свободы.

Ему возразил незнакомый голос:

— О, перестань дурачить нас, Хастингс, Счастливчик. Подумай, на что ты меняешь свободу. На состояние.

— О, да, — откликнулся Доминик с той же насмешкой. — Но посмотрите, что я беру в придачу! Заикающуюся бочку! Вкус в одежде — как у горничной, и двух слов связать не может! Только подумать, что придется смотреть на «это» за завтраком! Признайте, что за подобный подвиг полагается компенсация.

Эмилия стояла как громом пораженная. Румянец медленно сползал с ее лица. Впервые она услышала истинное мнение возлюбленного о себе. Затем все ее тело загорелось от стыда, она задрожала. Как может Доминик так жестоко отзываться о ней?

От испытанного потрясения она чуть не упала в обморок. Нет, она ошиблась. Не мог Доминик так ужасно говорить о ней. Эмилия взяла себя в руки, убедилась, что в коридоре никого нет, и подошла к приоткрытой двери в комнату, которую леди Корбридж предоставила своему сыну Джеку и его шумным друзьям. Обычно молодые люди оставались на ее балах ровно столько, сколько требовали приличия, а затем отправлялись предаваться более сомнительным удовольствиям.