В начале пути она вспоминала дорогих людей и дорогие места, которые остались позади, но потом ее мысли устремились вперед, в Глен Сент-Мэри, где ее ждали не менее дорогие люди. Ее сердце пело: она едет домой, в Инглсайд, в дом, где любой человек, переступая порог, ощущает тепло домашнего очага, в дом, заполненный смехом, и серебряными кружками, и фотографиями, и детьми… ее ненаглядными детками с кудряшками и пухлыми ножками… Она снова увидит милые комнаты… и стулья, и платья в шкафу, которые так терпеливо ее ждали… Милый Инглсайд, где так часто справляют дни рождения и где ей шепчут на ухо такие важные детские секреты.

«Как это прекрасно, что мысль о возвращении домой приносит радость», — думала Энн, доставая из сумочки письмо, которое ей прислал старший сын и над которым она так весело смеялась прошлым вечером, с гордостью читая его вслух обитателям Грингейбла. Это было первое письмо, полученное ею от детей. Для семилетнего мальчика, который только год как ходит в школу, это было очень даже милое письмо, хотя орфография Джима пока хромала на обе ноги, а в углу красовалась большая чернильная клякса.

«Ди вчера праревела весь вечер, потомушто Томми Друк сказал, что сожет ее куклу на костре. Сьюзен расказываит нам скаски на ночь, но они не такие интиресные как твои мамочка. Вчера она пазволила мне посеять грятку свеклы…»

— И как я могла целую неделю быть так счастлива вдали от них? — с упреком спросила себя хозяйка Инглсайда.

— Как замечательно, когда тебя встречают на станции! — воскликнула Энн, сойдя с поезда в Глен Сент-Мэри и падая в объятия Джильберта. Она никогда не была уверена, что он сможет ее встретить: в Глене все время кто-нибудь либо рождался, либо умирал. Но возвращение домой теряло большую часть своей прелести, если на станции ее не ждал Джильберт. И какой на нем красивый новый костюм! «Хорошо, что я надела под коричневый костюм эту блузку в горошек, хотя миссис Линд сказала, что в дорогу так не наряжаются. Зато Джильберт увидел меня в новой красивой блузке», — радовалась Энн.