Веранда Инглсайда была увешана разноцветными японскими фонариками, и во всех окнах горел свет. Энн побежала по обсаженной нарциссами дорожке:

— Я приехала, Инглсайд!

Через минуту на ней повисли радостно визжащие дети, а Сьюзен Бейкер стояла, как ей, по ее понятиям, приличествовало, в дверях и улыбалась. У каждого из детей, даже у двухлетнего Джефри, в руках был букетик цветов, собранный специально для мамы.

— Спасибо, мои милые! Как здесь хорошо, и как приятно видеть, что дети рады моему возвращению!

— Если ты еще когда-нибудь от нас уедешь, мама, — серьезно произнес Джим, — я устрою себе апенцит.

— А как ты это устроишь? — спросил Уолтер.

— Ш-ш-ш, — Джим толкнул Уолтера локтем и прошептал ему на ухо: — Я знаю как: просто говоришь, что страшно болит живот… Но это я, чтобы напугать маму и чтобы она больше не уезжала.

Энн хотелось сразу сделать тысячу вещей: обнять и поцеловать всех и каждого, выбежать в сад и собрать букетик анютиных глазок — в Инглсайде анютины глазки росли повсюду, поднять с пола старую куклу, выслушать все последние новости, которые так и сыпались из детей и Сьюзен. Как Нэнни засунула себе в нос крышечку от тюбика с вазелином, а доктора не было дома, и Сьюзен чуть с ума не сошла от беспокойства («Давно я так не волновалась, миссис доктор, голубушка»); …как корова миссис Палмер съела пятьдесят семь гвоздей и к ней пришлось вызвать ветеринара из Шарлоттауна; …как папа очистил газон от одуванчиков («И как только он нашел время, миссис доктор, голубушка — он за эту неделю принял восемь младенцев»); …как мистер Том Флэгг покрасил усы («А его жена умерла всего два года назад!»); …как Роза Максвелл отказала Джиму Хад-сону, и он прислал ей счет на все, что на