Пробило одиннадцать, потом еще полчаса. Наконец, когда последний удар колокола, известивший о наступлении полуночи, тяжело проплыл в воздухе, королева Наваррская вышла из дома Алисы де Люс. Охваченный тоской Марильяк с нетерпением смотрел на приближающуюся королеву, но не в силах был сделать шаг навстречу ей.

Екатерина приготовилась подслушивать, но Жанна д'Альбре, подойдя к Деодату, сказала:

— Пойдемте, сын мой. Нам надо поговорить незамедлительно.

И они удалились. Только тогда, когда двое отошли уже далеко, Екатерина Медичи обратилась к астрологу:

— Можешь зажечь факел, Рене.

Руджьери повиновался. Он побледнел, но руки у него не дрожали и взгляд был спокоен. Екатерина посмотрела на него внимательно и, пожав плечами, спросила:

— Ты думал, я убью его?

— Да, — не дрогнув, ответил Руджьери.

— Но ведь я говорила, что вовсе не хочу его смерти: он может быть нам полезен. Ты же видел, я не вынула кинжал. И, несмотря на его слова, он жив… Слышал? Ему известно, что я его мать!

Астролог хранил молчание.

— До сих пор у меня были сомнений, — продолжала Екатерина. — Теперь все ясно из его собственных слов. Он знает, Рене!

На первый взгляд королева говорила совершенно спокойно, но астролог слишком хорошо знал ее. В голосе его коронованной возлюбленной ему послышалась такая угроза, что Руджьери опустил глаза, не осмеливаясь взглянуть на королеву. Постороннему же наблюдателю показалось бы, что они мирно беседуют.

Екатерина замолчала и, нахмурившись, сжав губы, смотрела в окно в том направлении, куда ушел Марильяк. Наконец она произнесла:

— Успокойся, милый Рене. Твоей отеческой любви ничто не угрожает.

— Нет, мадам, — глухо ответил астролог. — Я знаю, моему сыну суждено умереть. Никто и ничто на свете не сможет спасти его.