Какое-то время он заворожено смотрел на обнаженное тело, чем-то очень близкое и чем-то совсем незнакомое, согласное быть покорным его желанию. "Остановись! Погладь ее рукой, извинись и снова укрой", ‒ такие слова он услышал в тот момент от какого-то дальнего родственника, который оказался почему-то внутри него. "Пошел вон!" ‒ молча ответил он и еще шире раздвинув ее ноги, воткнул одеревеневший до боли ноган в раскрывшуюся щель, в одно движение загнав его по основание и продолжая давить и давить, чтобы проникнуть глубже, еще глубже, как можно более глубже… и тут же начал выливать в нее все, что накопилось в организме за несколько недель вынужденного воздержания. Лил и лил, удивляясь, откуда берется в нем столько жидкости, будто она идет не только из ритмично сокращающейся мошонки, а еще откуда-то от живота, позвоночника, грудины, от самой подъязычной кости. А она… она безропотно наполнялась его секретом, не отвечая ни малейшим встречным движением, ни сколько-нибудь заметным изменением покоя на лице. И только когда он, наконец, полностью опустошился и обмяк, подняла закинутые за голову руки и, не поворачивая к нему лица, осторожно взяла за плечи и притянула на себя. "Все хорошо, Витенька, все хорошо, ‒ прошептала она сдержанно-спокойным голосом, затем так же осторожно подтянула его за ягодицы вплотную к своей промежности и тут же отняла руки, разбросив их в стороны. ‒ Полежи так, родной, успокойся". Но уже через несколько секунд вдруг заплакала, зарыдала от обиды, горько-горько, с таким особенным, тихим подвыванием, какое он слышал раньше только на похоронах. И он струсил. Струсил, как нашкодивший мальчишка. Как вор, застигнутый врасплох. И убежал. Бегом, бегом, схватив по пути скомканные плавки и лихорадочно натягивая их на себя, будто стараясь кому-то успеть показать, что он, мол, ни при чем, он в плавках…