— Обед был отменный! Пойду подышу! Но вечером во дворе шашлык из осетрины! Любимое Олино блюдо! — заявил Федор и, поцеловав жену в макушку, пошел во двор, отяжелев от сытости, от вина, от водки. Но настроение у Федора было поганое. Что-то свербило у него в груди, что-то ныло, тянуло, скребло. Было не по себе, беспокойно. Куда-то звали весенний воздух, запахи прогретой солнцем земли. И Федор боялся признаться, что виной этому состоянию — до блеска промытые окошки в маленьком доме на бывшей околице да две щуплые фигурки, которые он видел только со спины, сворачивая на машине в свой двор.

«Это Люська, — подумал он. — Точно она. С дочкой, наверное. Вон скачет, одуванчики собирает. Уже целый букет набрала!» Он сосредоточил внимание, чтобы правильно въехать в полураскрытые ворота в старенькой еще, деревянной ограде, но подумал, что отдал бы сейчас все на свете, чтобы оказаться хозяином не этой огромной домины, а того маленького домишки с чистыми окнами, и чтобы эти две маленькие одинаковые фигурки возвратились туда с прогулки, пыльные и довольные, и с порога закричали: «Есть хотим!», немытыми руками налили бы молока из пакета, отломили хлеба и, громко хохоча, стали бы запихивать хлеб в рты, пить, торопясь, молоко, проливая на кофты белые капли.

«И зачем мне этот дом? И зачем эта чрезмерная еда и вообще все это…» Федор пересек двор и вошел в сарай. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щель между досками, расцвечивали воздух прозрачными полосами, в которых отчетливо были видны миллионы пылинок. Он сел на старую деревянную лавку, которая раньше стояла возле ворот. Теперь на ней грудой был навален всякий хлам, перевернутые алюминиевые тазы, ведра, старые березовые веники. Тут же лежал свернутый моток бельевой веревки. Федор с силой выдохнул воздух, сказал что-то наподобие «х-ха!», посмотрел наверх, оценил на глаз прочность потолочной балки, взял в руки моток веревки и закрыл дверь, всунув в ручку деревянный черенок старой лопаты.