Когда в Ницце Одри покинула самолет, от ее бодрого настроения не осталось и следа. Суровая действительность вдруг со всей серьезностью заявила о себе.

До сих пор она, малодушничая, старалась не думать о предстоящем ей в конце пути маскараде: ее радовало, что она проведет время в обществе Максимилиана, к которому относилась с огромной симпатией. Как жаль, что он серьезно болен!

Но теперь, следуя за Филиппом по залам аэропорта, Одри ненавидела себя за то, что ей предстоит участвовать в обмане, идущим вразрез с принципами, которые она привыкла уважать с детства. От неминуемой перспективы лгать такому искреннему и доверчивому старику, как Максимилиан, Одри мучилась и очень нервничала. Разве сможет она смотреть Максимилиану в лицо и лгать?

– Одри! – Вернувшись, чтобы поторопить ее, Филипп положил руку на плечо девушки и развернул в нужном направлении. – Черт! Ты разве не заметила, что отстала от меня?

– Нет…

Выйдя из здания, Филипп с видом пастуха, мужественно прогнавшего стадо глупых овец через переполненный аэропорт, втолкнул Одри в ожидавший их лимузин.

Оторвавшись от своих тяжелых раздумий, Одри почувствовала, как Филипп застегивает на ней ремень безопасности. Стиснув зубы, он затягивал его, как, должно быть, средневековый тюремщик заковывал в кандалы готового к побегу узника.

– Теперь сиди и не двигайся.

– Куда я могу деться?

– И убери с лица скорбное выражение. Страдать по Келвину тебе запрещено! Тебе предстоит играть роль, и, хотя я не жду, что тебя удостоят «Пальмовой ветви», мне все же хотелось бы видеть на твоем лице хоть немного радости.

– Но я вовсе не думала о Келвине! Уж если хотите знать, я волновалась, как буду лгать Максимилиану…

– Оставь это мне.

– Да, вам это удастся намного лучше, – без малейшего намека на ехидство согласилась Одри.

В глазах Филиппа появились злые искорки.

– Не понимаю, как я еще не задушил тебя, – дрожащим от ярости голосом признался он. – Никогда не думал, что смогу столько сдерживаться.