Изабель обернулась. За исключением повозки с фруктами, улица была пуста. Представители высшего света еще нежились в мягких постелях в столь ранний час.

— Неприятностей не оберешься, если кто-нибудь заметит нас на ступеньках дома Монстра, — нетерпеливо добавила служанка, нервно оглядываясь по сторонам.

— Пожалуйста, не называй его так, Люси, — одернула служанку Изабель. — Его сиятельство заслуживает жалости, а не насмешек. — И все же в словах Люси был здравый смысл. Незамужним леди с блестящими перспективами строго-настрого запрещалось посещать джентльменов, если только их не связывали дела. Если в обществе узнают о том, что Изабель приходила с визитом к Монстру, ее мать хватит удар, а старший брат виконт Стилгоу выдаст ее замуж за первого же джентльмена, который пригласит ее на танец в среду в «Олмаке».

«Думай!» — приказала себе Изабель. Должен же быть способ проникнуть в дом графа. Некоторое время она размышляла, покусывая губу, и наконец ее осенило. Идея довольно дерзкая, но, похоже, иного выхода нет. Порывшись в сумочке, она достала карандаш и изящную визитную карточку, на которой, помимо ее имени, значилась и должность председателя Комитета вдов, матерей и сестер ветеранов войны. Изабель написала несколько строк на оборотной стороне карточки и вновь постучала в дверь.

Дворецкий не замедлил откликнуться на стук.

— Не будете ли вы столь любезны, передать его сиятельству мою карточку и попросить прочитать то, что написано на обратной стороне? — произнесла она, прежде чем дверь во второй раз захлопнулась у нее перед носом.

В добрых глазах дворецкого промелькнуло сочувствие.

— Я попробую. — Дверь закрылась снова.

Изабель принялась нервно потирать руки. Даже в самых ужасных ночных кошмарах она не могла представить, что грозный граф Эшби — полковник лорд Эшби, командир Восемнадцатого гусарского полка — станет затворником. Просто невероятно, что из-за полученных в бою ран он добровольно удалился от общества. Эшби, которого Изабель помнила, был сама жизнь: проницателен, обворожителен, силен и красив как бог. Кроме того, он был очень богат, и уже одно это могло заставить общество простить ему его уродство. Но, очевидно, сам граф смотрел на вещи иначе.