С ее стороны это довольно жестоко. И к тому же не совсем правдиво, потому что Пит совсем не толстый. Он просто, как бы это сказать, средний.

В вестибюле пьяные вопли миссис Эллингтон забавляют дежурных студентов, тех самых студентов, за которыми мне положено надзирать. Иногда, если доктора Эллингтона нет дома, миссис Эллингтон, случается, звонит поздно вечером на ресепшен и жалуется на всякие ужасы. Например, на то, что кто-то съел все ее фаршированные артишоки, или что у нее на террасе бродят койоты, или что по спинке ее кровати барабанят маленькие невидимые гномы.

По словам Пита, студенты в первое время терялись, услышав такие жалобы, и звонили помощникам директора резиденции и классным наставникам, считая, что они за на бесплатное жилье и кормежку должны быть им чем-то вроде мамаш. Помощники, в свою очередь, извещали директора общежития, который поднимался на лифте на двадцатый этаж, чтобы разобраться, в чем дело.

Но когда миссис Эллингтон с красными глазами, одетая в велюровый халат – я так и знала, она носит велюр: он почти так же хорош, как бархат-стрейч, – открывала дверь, она обычно говорила:

– Понятия не имею, о чем речь.

В это время у нее за спиной (по словам многочисленных ассистентов, пересказывавших мне эту историю) свистели, как сумасшедшие, попугаи.

Жуткое дело.

Но, похоже, миссис Эллингтон это не кажется таким диким, как всем нам – наверное, потому, что на следующий день она ничего не помнит и, как обычно, отправляется в «Сакс» с таким видом, будто она королева. Королева Фишер-холла.

Вот и сейчас изображает из себя королеву. Миссис Эллингтон, нагруженная пакетами с покупками, смерила уничижительным взглядом полицейского, который загораживал входную дверь в Фишер-холл, и сказала:

– Извините, но я здесь живу.

– Прошу прощения, леди, но вход разрешен только аварийным службам. Жильцов мы пока не пускаем.

– Я не жилец. Я… я…