Только ему одному Майкл разрешал называть себя Майки.

Надраивая исцарапанную деревянную стойку в пабе Салливанов своей неизменной белой тряпкой (лежавшей в те редкие минуты, когда он ею не пользовался, на его левом плече), Шон внимательно поглядывал на внука. Что-то мальчика явно гнетет – нужно быть уж совсем идиотом, чтобы не заметить этого…

Папа ощутил прилив отеческой любви и заботы. Мальчики, как он ласково обращался к внукам, выросли замечательными мужчинами. И к тому же красивыми, подумал он с гордостью, оттирая со стойки старое пятно. Их отец гордился бы ими.

– Что-нибудь в участке? – спросил он наконец. Уйдя в отставку после тридцати лет службы, Папа отличался прежними проницательностью и умением слушать. Особенно когда дело касалось полицейских, и уж тем более если речь шла о любимых внуках.

– Да нет, Папа, – ответил Майкл, потягивая кока-колу и устало потирая лицо. Он тяжело и от души вздохнул. – В участке-то все в порядке. – Чтобы успокоиться после разговора с Джоанной, он зашел в паб.

Продолжая протирать стойку, Папа кивнул в ответ.

– Ну, раз не работа, значит, женщина.

Майкл изумленно взглянул на него.

– А что ты так удивляешься, Майки? – Папа обиженно фыркнул. – Старый-то я старый, но ведь не покойник еще! О, я-то знаю, как можно страдать из-за женщины… – он задумчиво покачал головой. – Помню, и у меня бывало такое… И не один раз. Разумеется, – поспешил он добавить, – пока я не встретил твою замечательную бабушку.

Папа профессиональным глазом оглядел стойку – она была ему знакома, пожалуй, так же, как собственная физиономия. Уже более полувека паб Салливанов находился на этом самом месте – на углу Логэн-Сквер, в нескольких кварталах от 14-го полицейского участка, прямо под эстакадой. Естественно, паб с первого дня стал любимым местом встреч полицейских.