Как обычно, на традиционные танцы по окончании родео пришло множество ковбоев в поисках доступных женщин и приятных развлечений, так нужных им после двух дней напряженных состязаний. Дора Стивенс прошла внутрь, но еще до того, как за ней закрылась дверь, девушке захотелось, развернуться и уйти. После крупных родео всегда бывали танцы, и, хотя прошли уже годы с тех пор, как она последний раз ходила на них, с первого взгляда ей стало ясно, что ничего здесь не изменилось: полумрак, прокуренный воздух, хриплый смех. Вдоль одной из стен был устроен временный бар, а в дальнем конце комнаты оркестр исполнял популярный кантри-хит о любви и разлуке. Все это навевало воспоминания, которые отзывались болью в сердце.

— Ну и ну! — протянул у нее за спиной знакомый скрипучий мужской голос. — Я просто не верю своим глазам! Дора Стивенс собственной персоной стоит прямо передо мной и ждет, чтобы я пригласил ее потанцевать.

— Черта с два, — возразил другой известный ей сиплый бас. — Она не пошла бы с тобой танцевать, даже если бы ты был единственным мужиком отсюда до самой Мексики. Неужели ты не видишь, что она ждет меня? Скажи этому надутому индюку, что сейчас, как раз играют нашу мелодию, дорогуша.

Рассмеявшись, Дора повернулась лицом к Биллу Хиггенсу и Джиму Хэкману. Один — высокий и лысый, другой — коротенький и седой, они многие годы работали на профессиональных родео: сначала как участники, потом судьями, когда стали слишком стары для того, чтобы забираться на спину разъяренного быка, который только и ждет, чтобы втоптать тебя в грязь. Два настоящих сорвиголовы, они оба годились Доре в отцы… и, слава Богу, были абсолютно безвредны.