— Борщ готов! — объявила Ира. — Мой руки и садись есть.

— Так быстро? — удивился Виталий. — Я думал, готовить — это долго!

— Ну, борщ-то постный! Лишь бы картошка сварилась. Бульон не готовится, поэтому быстро. А туберкулез ты лечишь?

Вопрос был, как и все вопросы сегодня, бестактным. Виталий явно не хотел говорить о своем здоровье. Однако, Ира настаивала и он вынужден был ответить и на это:

— Я не лечусь... — сказал он мрачно. — Не хочу и все! Самоубийство — грех, но жить вот так, как я живу — тоже мочи нет.

— Виталий, что ты городишь? — Ира не заметила, что перешла на «ты». — С прошлым ты завязал, Бога в душу принял, живой, молодой, все впереди! Зачем юродствовать? Все будет хорошо! Чего тебе не хватает? Шику воровского?

— Да нет, глупости это все... — он хлебал борщ, сосредоточенно глядя в тарелку. — Все так, как ты говоришь. Только... Я один совсем! Прости, что напрямую говорю, вроде как жалости прошу, только это правда! — в его голосе зазвучала горечь: — Теперь я на жизнь по-другому смотрю, все мне кажется иным. Вот, когда про жену узнал, думал: хорошо, что сама сдохла, а то бы убил! Но сейчас бы простил ее и даже рад ребенку был бы. Знаешь, как пусто все вокруг! Вот у тебя, небось, семья, ты и не знаешь!

— Ошибаешься, — тихо произнесла Ира. — Глубоко ошибаешься! Никого у меня нет. Совсем никого. Мама с папой умерли давно, а потом погиб и мой жених. С тех пор я одна. Я знаю, как пусто все вокруг, но Бог может заполнить эту пустоту. И как только я почувствую, что это произошло, я приму постриг.

Последнее, то, что она еще никому, кроме отца Сергия не доверяла, Ира произнесла почти шепотом. Но для них двоих слова прозвучали, будто бы гром небесный. Виталий, перестав жевать, смотрел на Иру. Она читала в этом взгляде восхищение и нечто, вроде зависти.