— Ты женат? — постаравшись скрыть свои всплеснувшиеся чувства, Ира низко наклонилась над разделочной доской.

— Был женат... Она умерла.

— Господи! — Ира подняла голову. — Прости мое любопытство!

— Ничего, — он смотрел в окно, в темноту двора. — Я женился сдуру, рано, сразу после колонии. Семью мне хотелось! А жена моя, царство ей небесное, шалава была полная.

Ира покосилась на рассказчика, не веря своим ушам: ее шокировало откровенность Виталия. Но он уже не обращал внимания на свою слушательницу. Вспоминал, не глядя на нее, не ожидая одобрения или порицания, продолжая говорить о своем:

— Она умерла, когда ребенка рожала. Не моего. И ребенок умер. Так что, когда я в тюрьму попал, у меня была жена, а когда вышел — уже не было. А чуть позже дед ее помер и так уж вышло, что, кроме меня, наследников не нашлось. Вот.

— А почему Библию читать стал?

— Душа запросила, — сказал он просто. — К нам туда священник ходил. Мы слушали его, ржали над ним. Он такой был благостный, кругленький весь. Шуточки наши терпел беспрекословно. Его и за рясу в темных углах хватали, и мочой полили раз... Извините, — опомнился он. — Я забыл, что с вами говорю. Вроде как сам с собой! Да... А потом как-то мы с ним разговорились. Я вроде подкалывать его стал, смеялся все. А он тоже смеется, но и свое говорит... Я потом кентам сказал: кто тронет его — пасть порву!

Ира невольно рассмеялась, Виталий ее поддержал.

— Так ты там был... Как это? Папаном? — спросила она.

— Кем? — переспросил он и снова захохотал. — Папаном? Ой, не могу! Паханом! Пахан — это называется!

— Да какая разница! — смеялась Ира. — Суть-то не меняется!

— Ой, насмешила! — отдувался Виталий, блестя глазами и вытирая воображаемый пот со лба, а успокоившись продолжил: — Нет, не был я паханом, конечно. Просто народ в тюрьме такой: если нет сопротивления — задолбят до смерти, а если хоть немного силу показать — отстают постепенно. Там еще верующие были, и мы все вместе стали встречаться с отцом Михаилом и провожать его к выходу.