Ли-Ли помолчала, ее глаз закрылся.

— Не знаю, тогда я так подумала или потом… Не знаю точно, хотел он меня убить или нет. Мне кажется…

— Хватит, Ли-Ли.

— Нет уж, Чарли, я все скажу! Я думаю… Теперь, когда я вспоминаю, мне кажется, он уже перестал меня бить. Отвалился. Может, понял, что причинил больше вреда, чем хотел. Может, просто хотел немного попортить мне физиномию. Но в тот момент, когда я захлебывалась собственной кровью и почти ничего не видела и лицо как будто кто-то поджег, я опасалась за свою жизнь. В этом я готова присягнуть. Он шагнул ко мне, и я… Подставка для ножей была прямо у меня под рукой. Я схватила первый попавшийся. Если бы я могла видеть, взяла бы другой, побольше. И в этом я тоже готова присягнуть. Я хотела его убить. А он засмеялся. Он смеялся и замахнулся на меня, как будто хотел ударить наотмашь.

Она опять умолкла, но ее изумрудный взгляд по-прежнему сверлил Еву.

— Я воткнула в него нож. Он вошел прямо как в масло. Я его рванула и снова воткнула. Я била его ножом, пока не потеряла сознания. Я не жалею, что я это сделала. — Вот теперь из уголка глаза выскользнула слеза и покатилась по изуродованной кровоподтеком щеке. — Я не жалею, что я это сделала. Но я жалею, что позволила ему себя избить. Он разбил мое лицо вдребезги, Уилл.

— Ты будешь прекраснее, чем прежде, — заверил он ее.

— Может быть. — Она осторожно стерла слезу. — Но я никогда не буду прежней. Вы кого-нибудь убивали? — спросила Ли-Ли у Евы. — Вам когда-нибудь приходилось убивать кого-нибудь без сожаления?

— Да.

— Ну, значит, вы меня понимаете. Что-то меняется бесповоротно.

Когда они вышли из палаты, адвокат Чарли последовал за ними в коридор.

— Лейтенант…

— Спрячь рога, Чарли, — устало проговорила Ева. — Мы не будем предъявлять ей обвинение. Ее заявление подтверждается доказательствами и свидетельствами, которые мы записали. На нее было совершено нападение, она опасалась за свою жизнь. Она оборонялась.