Подойдя ближе, Ева поняла, что настоящие сюрпризы впереди. Витрина пестрела перьями, бусами, выкрашенными в безумные цвета резиновыми комбинезонами. Конечно, она многое отдала бы, чтобы вызвать у Рорка икоту, но даже ради такого удовольствия не согласилась бы предстать перед ним в резиновом пузыре с неоновой подсветкой.

Но это еще что! Леонардо явно стремился шокировать публику. Центральный манекен в витрине, похожий на труп со съеденным червями лицом, был обмотан прозрачными шалями, которые шевелились, словно живые. Ева представила, как что-то в этом роде ползет по ее телу…

"Нет уж, извините, — подумала она. — Ни за что на свете!» Она уже собралась броситься наутек, но тут как раз подоспела Мевис.

— Какое у него все холодное, прямо мороз по коже! Это сейчас очень модно. — Мевис обняла Еву за талию и восторженно уставилась на витрину.

— Знаешь, Мевис…

— Безграничное воображение! Я видела, как он демонстрирует свои разработки. Безумно любопытно!

— Безумно — это точно. Я тут подумала…

— Никто не понимает изнанку человеческой души так, как Леонардо! — перебила ее Мевис Фристоун.

Она видела Еву насквозь и догадывалась, что та готова к бегству. Тоненькая, как тростинка, в белом с золотом комбинезоне, Мевис, покачиваясь на трехдюймовых платформах, тряхнула своей черной гривой с белыми вкраплениями, окинула подругу придирчивым взглядом и усмехнулась.

— Он сделает из тебя самую сногсшибательную невесту во всем Нью-Йорке.

— Мевис! — Ева нахмурилась, боясь, что ее снова перебьют. — Мне нужно совсем другое: не чувствовать себя полной дурой.

Мевис широко улыбнулась и прижала руку к сердцу, продемонстрировав новое украшение — вытатуированное на плече сердечко с крылышками.

— Доверься мне, Даллас!

— Нет! — отрезала Ева. — Я серьезно, Мевис. Лучше закажу что-нибудь по рекламному проспекту.

— Только через мой труп! — Мевис кинулась к входу, увлекая за собой Еву. — Хотя бы посмотри, побеседуй с ним. Не пренебрегай такой блестящей возможностью. — Она выпятила нижнюю губу, густо намазанную пурпурной помадой, что всегда являлось у нее самым неотразимым доводом. — Не будь ты такой серостью, Даллас!