— Что за Лариса? — ревниво спрашивает Сашка.

— Мразь поганая и садистка, — отвечаю и чувствую, что Сашкина ревность отступила.

— Расскажи, — говорит.

А рассказывать не хочется. Лариска напомнила мне прапорщицу-контролершу из учкудукской зоны. Есть там одна такая погань…

Она уже пятнадцать лет служила в исправительно-трудовой колонии. Другой работы для себя не мыслила, потому что ее мать с отцом также всю жизнь свою отдали колонии, верно служа идеям Железного Феликса.

Злые языки трепали по баракам ИТК, что она была слаба на это дело. В смысле, на мужика. К тому ж тянуло ее в большей степени на заключенных — урки голодные и смелые в проявлении своих физиологических желаний. А похотливая прапорщица частенько «ныряла» в промзону к расконвоированным, «манту-лившим» остаток срока на добыче угля. Обворожить для этих целей кого-либо из сослуживцев не удавалось — природа не наделила ее даже мало-мальски привлекательной внешностью, а шрам на шее, полученный от удара зэковским ножом, просто уродовал. Контингенту же, плотно населявшему территорию колонии, было наплевать с голодухи на внешние данные одичало-страстной контролерши. Постелью в таких случаях нередко служили угольные карьеры и подсобки для инвентаря.

Плотская одержимость — не единственное, чем отличалась потомственная тюремщица. Обитатели зоны слагали о ней жуткие легенды, леденящие кровь самых отпетых рецидивистов.

Говорили, что Витьку Скрипача, известного всему Уралу карманника, прапорщица заживо сожгла в топке центральной котельной за то, что он отказал ей в ласке. А подругу Порика, кавказского вора, приехавшую к мужу на свиданку, выследила на обратном пути и пристрелила. Лева Шайба, отбывавший третий срок за вооруженный грабеж, попал в «шизо» за «отрицаловку». Прапорщица прямо в камере перетянула ему «хозяйство» капроновым шнуром и изнасиловала до смерти.