Я слышал, как она идет вдоль стенки, как ее беспокойные пальцы бегут по деревянным панелям, и немедленно почувствовал: слепа.

И эта слепота - не просто потеря зрения.

Что-то в ней было такое, что-то эфемерное, что тут же отозвалось в моем мертвом сердце. Я смотрел, как она плавно спускается, как бы в ритме безмолвной музыки, и моя душа потянулась к ней.

-Могу я вам помочь? - спросил я вежливо издали. Она остановилась и повела головой, как прислушивающаяся полевая мышь.

-Нет, спасибо,-ответила она самым благорасположенным тоном. - Я вполне сама могу о себе позаботиться, благодарю вас. Вон до той особы,-она мотнула головой вверх, откуда пришла, - никак это, похоже, не дойдет.

Она прошла оставшиеся ступеньки и ступила на безворсовую дорожку пола. Там она остановилась и тяжело перевела дыхание, будто только что успешно завершила какое-то трудное и дерзкое предприятие.

- Меня зовут... - начал было я, но она прервала меня, коротко фыркнув, и я закончил: - Меня зовут: "Эй, ты!"

Она очаровательно усмехнулась:

- В именах мало смысла, вы согласны?

В ее голосе звучала такая убежденность, что не согласиться было бы трудно. И я сказал:

- Полагаю, вы правы.

Она еще раз хихикнула и пригладила волосы.

- Несомненно, они куда как бессмысленны.

Очень странная получилась беседа - по нескольким причинам. Во-первых, в ее разговоре была какая-то сложная разорванность, которая все же показалась мне очень рационалистичной; во-вторых, она была первой, с кем я заговорил за все те два года и три месяца, что прожил в Доме.

Я почувствовал родство наших с ней душ и поторопился эту связь закрепить.

- И все-таки, - зашел я с другой стороны, - человеку приходится как-то называть другого человека. - Я набрался храбрости и продолжал:-Особенно...я сглотнул, - если этот другой ему нравится.

Она раздумывала долгую секунду - одна рука попрежнему на стенке, другая на белом пятне горла.