Чтобы с любицей…

Алек не выдержал и хриплым шепотом подсказал окончание песни.

Вязанка дров подпрыгнула и с грохотом обрушилась на пол. Алек зажмурился и сдавил ладонями голову, пытаясь удержать вместе кости черепа. Звон стоял такой, словно он оказался под большим колоколом Танора в один из главных праздников. Рот наполнился горькой слюной, его чуть не стошнило.

– Подожди… – пробулькал он, сглатывая устремившийся к горлу лечебный напиток.

Парень споткнулся на пороге, осторожно оглянулся. Алек скрутил в себе боль и поманил его рукой. Певун неуверенно потоптался и подошел.

– Я знаю, тебе запрещено говорить со мной, – просипел Алек, разглядывая мальчишку. Нет, юношу. Темноволосый, чернобровый, с тонкими резкими чертами бледного лица, грубая одежда из крапивицы болтается как на пугале, но, похоже, не из слабаков, даром что худющий.

Парень явно его боялся. Он медлил, наконец кивнул:

– Запрещено.

– Я не скажу.

– Я тоже, но… – Он нервно оглянулся, и вокруг распространился полог мысленной защиты. – …Спрашивай быстрее, могут увидеть.

Кажется, он неплохой парень…

Алек попробовал улыбнуться, парень вздрогнул.

– Как тебя зовут?

– Джонатам.

– А меня?

Парень помедлил:

– Александр.

– Это ведь деревня Проклятых?

– Да, – тихо ответил Джонатам. – Но не называй ее так при них.

Алек кивнул.

– Сколько здесь живет людей?

– Пятеро. То есть с тобой шестеро, но один ушел…

– Отсюда разрешают уходить?

– Ему бесполезно запрещать. Он безумен.

Слова повисли в воздухе.

– Здесь тоже можно жить, – вдруг заторопился Джонатам. – Возделывать землю, рыбачить и охотиться в лесу, уходить ненадолго, даже немного пожить у родных… если примут…

Губы его вздрогнули, как у ребенка, который собрался плакать, Алек понял, что Джонатама родные не приняли.