Да, они встретили, им хорошо в лесном замке, где нет ни интриг, ни предателей, ни злобы. Они вместе, они свободны, они счастливы… Были счастливы, пока странный ветер не принес запах дыма и отдаленный плач. Олбария горит, но это не их война и не их печаль, они отдали этой земле все — свою кровь, свою верность, свою любовь. Смерть освобождает от любой клятвы.

— Ты прав, — кивнул Эдмунд. Он всегда соглашался с разумными доводами, но поступал по-своему. Потому они все за ним и шли. До смерти и далее.

— Ты идешь? — Фрэнси не спрашивал, а утверждал.

— Иду. — В серебристо-серых глазах мелькнуло сожаление, так бывало всегда, когда сначала принцу, а потом королю приходилось огорчать друзей. Взявшись за дело, Эдмунд не позволял себе слабости, но он не любил войну, хотя не воевать не мог — слишком много врагов посягали на Олбарию. Король виновато улыбнулся: — Я должен, Фрэнси, ты же знаешь.

— Тогда не о чем и говорить, — пожал плечами Элгелл, — но я отправляюсь с тобой.

— Мы отправляемся, — уточнил Глоу.

— Вы не можете, — покачал головой Эдмунд, — вы лежите в освященной земле, а ты, Хью, и ты, Джон, приняли последнее причастие и исповедались. Вам позволено быть со мной, вам удалось вспомнить, кем вы были, но вернуться вам не удастся.

— Эдон, — Кэтсбри попробовал зайти с другого конца, — что ты сможешь?

Что может боящийся солнечных лучей призрак, прикованный к своей могиле? Что может воин без меча, полководец без войска, король без власти, у которого нет ничего, кроме любви к предавшей его земле?

— Не знаю, — тихо сказал Эдмунд, — но это моя страна, и защищать ее мне…

Ее заметили, когда до спасительной опушки оставалось совсем немного. Несколько низких и широкоплечих фигур выбежали из-за зеленой изгороди и бросились наперерез.