— Иди, Илья, тебя проводят. Вечером приглашу, поиграем в шахматы. Порошин дозвонился до горотдела, но слышимость была плохая, он кричал в телефонную трубку:

— Матафонов? Допроси еще раз патологоанатома и сторожа морга. Было ли вскрытие трупа? Может, они нам голову морочат?

Гейнеман достал из шкафа хрустальный графинчик с водкой, стаканы. Начал резать на газете копченую колбасу.

— Не надо, Миша, — сглотнул слюну Порошин. — Мне же снова на работу, запах будет.

— Да мы понемножку, символически, — разлил водку по стаканам Гейнеман.

— А где колбасу достаешь, Миша? Из посылок заключенных?

— Такая колбаса в рот не полезет, Аркаша. Я пока еще не опустился до этого. Купил вот на вашем хапужном аукционе конфискованную библиотеку и — теперь жалею, стыдно. Вернул хозяину, а совесть болит: замарался! Такая грязь не отмывается.

— Стоит ли думать о таких пустяках, Миша?

— Мы преступники, Аркаша. Через мой лагерь прошло только за два года по 58-й статье тридцать две тысячи душ. Живыми отсюда не выходят. Мы даем им в сутки всего по сто грамм хлеба. Они дохнут с голоду сотнями, тысячами. У меня не колония, а гигантская машина по интенсивному уничтожению людей.

— Не людей, а врагов народа! — выпил водку Порошин.

— Каких врагов, Аркаша? Ненавистниками, врагами советской власти они становятся здесь — в тюрьмах, в концлагерях. Да и то — единицы. Остальные сломлены, нет у них ничего, кроме тоски смертельной и отчаянья. В страшное время живем. Господствует страх, личность раздавлена.

— Не согласен! — возразил Порошин. — Время революции окрыляет личность. Я оптимист, хотя и сам полгода гнил в бутырской одиночке. Но ведь ошибку исправил. Надеюсь, что и отца отпустят, если не виноват. А классовая борьба обостряется. Врагов, Миша, надо уничтожать безжалостно. Сталин правильную линию проводит. Не для лозунга говорю, от сердца. Если мы их не сломим, они нас сомнут!