— Кто это — они?

— Вредители, троцкисты, враги.

Гейнеман вздохнул, уперся локтями в стол, закрыл лицо ладонями:

— Ты ослеп, Аркаша. Мы уничтожаем сотни тысяч, миллионы безвинных людей. Ты — русский, а Россию не жалеешь. Почему я, еврей, должен за нее болеть? Мне не жалко ваших казаков, крестьян, работяг. Но ведь репрессии обрушились и на ученых, на интеллигенцию, на евреев.

Порошин улыбнулся:

— Ученых, творческую интеллигенцию надо было припугнуть, сломить. Очень уж они неуправляемы: критиканствуют, обличают, свободы требуют. А вот о репрессиях против евреев слышу впервые.

— Аркадий, вспомни хотя бы дело об Уральской промпартии. Какие люди положили головы на плахи: Гассельблат, Тибо-Бриньоль, Гергенредер, Рубинштейн, Тшасковский... Но ведь не существовало никакой промпартии! Дело ? 13/4023 — сфабриковано. И не надо пророком быть: Сталин скоро начнет уничтожать всех евреев.

— У тебя завиральные идеи, Мишка. Все ленинское правительство было сплошь еврейским: Свердлов, Троцкий, Каменев, Зиновьев... Нашей армией руководят евреи — Уборевичи, Корки, Эйдеманы, Якиры... Менжинский и Ягода евреи. Твой гулаг возглавляет Берман, все начальники концлагерей — евреи! Я бы на месте Сталина не допустил такого еврейского засилья. Это, в конце концов, опасно для государства. Вы, евреи, уж такой народ: один пролезет — и тащит за собой всю синагогу. Сами подаете повод для подозрений и разговорчиков.

— Ты стал антисемитом, Аркаша? — погрустнел Гейнеман.

— Нет, Миша. Евреи — хорошие люди. Я даже думаю, что в России остался всего один по-настоящему русский человек.

— Кто?

— Штырцкобер!

— Портной из тюрьмы?

— Да, он.

— Скоро все там будем жить, в тюрьме.

— Нет, Миша, нас не арестуют. Мы — хозяева положения. И не стоит нам суетиться, духом падать. Будем работать. Мы в общем-то исполнители. Принеси-ка мне лучше досье, дело на Бродягина. Любопытство разбирает. Когда он был арестован первый раз? За какие грехи?