Я и раньше наслышан был всякого о ночниках, обитателях Темной стороны, но с такой яростью их при мне не испепелял никто. Ночники меня, кстати, не слишком интересовали: меня захватили не они. Потому я и старался направить разговор с рецидивистом именно на быт и особенности столь рьяно любимых им южан, на устройство мегаполисов и их тюрем, на возможность побега. Рецидивист смеялся:

— Слушай, подпасок! Слушай сюда! — и он постучал кулаком по стальной стенке. — Вот тебе и весь побег. Свинопас, а туда же — бежать! От южан так просто не удерешь…

Скоро рецидивиста увели на допрос, а я в одиночестве продолжал прикидывать варианты побега — теперь без расчета на помощь. Прошло уже два дня с момента похищения, но ничего не выяснилось: ни кто меня похитил, ни зачем…

Еще у ворот, у самой входной штольни, брезжила слабая надежда — хоть здесь окажутся какие-нибудь официальные люди, привратники, стража, будет же какой-то досмотр, и я смогу что-то крикнуть — при любом режиме, самом людоедском, должны ведь среагировать! Но лендровер беспрепятственно въехал под свод, в полном безлюдье закатил в просторную кабину лифта, спустился (со страшной скоростью и гулом), и на каком-то незнаемом уровне меня вывели два моих друга и тут же впихнули в капсулу подземки. Минут через десять они представляли меня на тюремной вахте верзиле-смотрителю, которому я наспех выпалил все мои претензии, уже понимая, что все это зря.

— Сто семнадцатая, — бросил верзила подошедшему надзирателю, не поведши и глазом в мою сторону.

И вот я третьи сутки в этой камере 117, и до сих пор меня никто не востребовал, не поговорил, даже не выставил условий. Я опять обследовал камеру — металл, сварные швы, вентиляционные решетки из арматурной стали в палец толщиной.