— Эй, полегче! Горит же лампочка…

В самом деле, горел синий дежурный свет. В камере находилось по меньшей мере четверо, и один из них продолжал все так же безжалостно светить мне в лицо.

— Ну что, тот?

— Не похоже… Может, потому что зарос?

— Кто знает.

— Там разберутся. Подъем, парень, — это уже ко мне, — хватит дрыхнуть. Ты ведь вроде бы все время рвался поговорить. Ну вот, тебе пошли навстречу.

— Полегче, — повторил я и нашарил башмаки под койкой. — Я вам не какой-то ваш ворюга, а гражданин другой зоны, Терминатора, и требую соответственного обращения. Надеюсь, консула уже догадались вызвать?

Теперь уже я мог разглядеть пришедших. Это были военные.

— Требует и надеется, — сказал обладатель фонарика. — Да, распустили мы вашего брата, пейзан. Пошевеливайся, борец за свободу!

Выходя, я еще бросил взгляд на соседа по камере — тот мирно спал, но даже при свете ночника было заметно, какая здоровенная темно-синяя блямба у него под глазом. Мы все гуськом вышли в темный коридор. Судя по освещению, стояла глубокая ночь. Ну никак у этой братии, меланхолически думал я по пути, не проходит страсть к ночным допросам, очным ставкам, разговорам с пристрастием… Я снова вспомнил моего избитого сокамерника и поежился.

В конце коридора забрезжил свет, там нас встретил другой смотритель — не тот верзила — и наскоро подписал что-то в подсунутом услужливо журнале. О, да тут тюремщики — важные птицы!

В наших краях тюрем вовсе не имелось, и однажды, когда поймали цыгана-конокрада (они после Стопа вспомнили свой старый промысел), долго гадали, как с ним быть. В конце концов Полковник велел посадить его в наш амбар, пока не приехали люди из метрополии. Не помню уж, что с ним дальше произошло, с этим цыганом, мал еще тогда был. Когда мы выбрались из узилища и подошли к платформе метро (в трех шагах), служитель уже стоял там и придерживал открытую дверь капсулы, чтобы не умчалась по случайному вызову.