– Живей к остальным их! – прикрикнул Шоркин, оглядывая троих приведённых, одетых лишь в штаны с лампасами и белые исподние рубахи. Их привели босыми прямо по снегу, взяли с чердаков, куда их попрятали жёны. По всему видно, заматерелые враги, у одного рука болтается, у двоих рожи при ходьбе от боли кривятся. Раненые дутовцы(2). После ранений выхаживались.

Шоркин сплюнул и прошёлся ненавидящим взглядом по сжавшейся толпе замерзающих станичников.

– Что, контра? – подошёл он к стоявшим на краю раненым. – Добегались? Вот он! Пришёл ваш час! За всё ответите, за всё!

– Ничо… – зыркнул на него исподлобья раненый с начинающим наливаться синяком под глазом. – И ты ответишь. За кажду кровину… Ужо, сволочь, и твоё время прийдёть…

– Ах ты!… – Шоркина затрясло, голос его перешёл в визг, извергая матершину и нечленораздельные звуки, рука схватилась за рукоять шашки. Взмах…

Лезвие рассекло казаку лоб, попав прямо по завитой соломенной чубине, обрызгав рядом стоявших и самого Шоркина чёрной кровью. Второй удар попал по ключице, проломив её с громким хрустом.

Соседнего раненого он зарубил отмахом, тот кинулся на него из-за спины падающего убитого. Скучившиеся казаки рванулись в стороны, кто полез через плетень, кто попёр на конвоиров. Защёлкали трёхлинейки, часто застреляли наганы. Казаки падали с простреленными головами, одному из стариков с лопатообразной бородой пуля попала в живот и он вывернулся и засучил ногами по снегу. Казачонку пуля пробила шею, он не умер мгновенно, рухнул на колени и широко открыв глаза пытался зажать фонтанирующую кровь. Замахали драгунские шашки, рубя руки, головы и рёбра. Последний раз стрельнул наган, добив столетнего деда с распоротым животом, рыдавшего как девка. За две минуты все были кончены.

– По коням! – скомандовал Шоркин, вытирая шашку о мешок с мукой на стоявшей рядом телеге.