Пахло гниющими листьями, нагретыми на солнце и отсыревшей корой. Аллея, обрамленная обнажившимися деревьями и позолоченная отметенной к обочине листвой, уходила вперед. По ней редко ездили автомобили, и, идя по центру, можно было наслаждаться естественной геометрией. Я шел неторопливо, хоть и разрывался от нетерпения сообщить Ирке об успешной продаже. На радостях, она станет мне сегодня позировать. Попрошу ее лечь точно так же, как вчера. Нехорошо опускаться до уровня копий, но ведь копией это не назовешь. В конце концов, никто, кроме меня и ню, не узнает об этой тайне. Старушка из соседнего дома всегда высыпала на тротуар хлебные крошки. Миленькая старушка, что ни говори. Сейчас десятка два голубей - сизых и нахлобучившихся - с угугуленьем клевали крошки. Я их понимал. Не всегда перепадает так много крошек, и не всегда находятся такие щедрые старушки. Сзади просигналил автомобиль, и я сошел на тротуар. Машина пронеслась мимо, звук гудка все еще звучал в ушах. Голуби, как серые веера, с шумом разлетелись. И застыли над головой. Рот мой в изумлении распахнулся, и я стоял под ними, замершими в полете не как чучела, а как хрустальные изваяния. Опавшие листья пропускали сквозь себя солнечный цвет и горели подобно витражам. Чудеса? Я обошел скульптуру со всех сторон, выбирая ракурс. Убедившись, что никто, кроме меня, голубей не видит, я вытащил лист бумаги и карандаш и сделал один-единственный штрих. Голуби с шумом разлетелись, а лист, качаясь, опустился мне на руку.

Электричества до сих пор не было. Я, таки раскошелившись на маршрутку, поехал домой к Ирке. В голове у меня зрело целое множество планов. Я скакал от одного пункта к другому, надеясь проработать каждый и избежать вступления их в конфликты. Но удержать их в памяти я не мог. Выйдя на нужной остановке, я перешел дорогу. Троллейбус стоял на том же месте, где и вчера. Свет, ясное дело, не горел. Хотя нет... Я намеренно подошел ближе. Бледный желтоватый свет был едва заметен.