Стоя в оконном проеме, Джил чувствовала эту связь между ними, ощутимую, как слово или прикосновение: память о застенчивом черноволосом мальчике, просыпавшемся от непонятных ночных кошмаров, и спокойствие, что дал ему бродячий колдун. Черты лица Элдора чуть смягчились, голос стал печальным.

– Хорошо бы я этого не знал, – сказал он. – Тебе известно, в нашей семье не бывает беззаботной юности. Воспоминания, что мы несем, – проклятие нашего рода.

– Они могут стать спасением для него, – ответил Ингольд. – И для всех нас.

Элдор вздохнул и повернулся к колыбели. Заложив за спину свои изящные сильные руки, он смолк, погрузившись в свои раздумья.

Спустя минуту он сказал:

– Ты сослужишь мне последнюю службу, Ингольд?

Старик пристально посмотрел на него:

– Она не последняя.

Лицо Элдора на секунду просветлело от усталой, слегка ироничной улыбки. Очевидно, он был давно знаком с упрямством колдуна.

– В конце, – сказал он, – всегда есть последняя. Я знаю, – продолжал он, – что твоя сила не может поразить Дарков. Но ты можешь ускользнуть от них. Я видел, как ты делал это. Когда настанет ночь и они появятся снова, твое могущество поможет тебе бежать, когда остальные должны будут умереть в сражении. Нет, – он поднял руку, предупреждая слова колдуна, – я знаю, что ты собираешься сказать. Но я хочу, чтобы ты покинул нас. Если уж на то пошло, я приказываю тебе как твой король. Когда они придут – а они придут, – я хочу, чтобы ты взял моего сына Алтира. Возьми его и скройся.

Колдун сидел молча, лишь спутанная борода его ходила ходуном, выдавая сильное волнение. Наконец он сказал:

– Ты не мой король.

– Тогда я прошу тебя как друг, – сказал король тихим голосом. – Ты не можешь спасти нас. Всех нас. Ты великий фехтовальщик, Ингольд, может, лучший из живых, но прикосновение Тьмы означает смерть для колдуна так же, как для любого другого.