Тольке так хотелось понять поскорее, что он безропотно проглотил и Бодуэна и проценты.

- Сдаюсь, - сказал он. - Какой элемент?

- Двойники, - подчеркнул я. - Ты был на пути к истине, когда говорил о самогипнозе. Но только на пути. Истина в другом направлении и на другой магистрали. Не самогипноз, а вмешательство в обработку информации. Никаких двойников фактически не было. Ни второй "Харьковчанки", ни второго Анохина, ни двойничков-бытовичков, вроде моей куртки или съемочной камеры. "Облако" перестроило мою психику, создало раздвоенное восприятие мира. В итоге раздвоение личности, сумеречное состояние души.

- И все же в твоей гипотезе нет главного: она не объясняет ни физико-химической природы этих устройств, ни их технической базы, ни целей, для каких они созданы и применяются.

Назвать мою околесицу гипотезой можно было только в порядке бреда. Я придумал ее наспех, как розыгрыш, и развивал уже из упрямства. Мне и самому было ясно, что она ничего не объясняла, а главное, никак не отвечала на вопрос, почему требовалось физически уничтожать двойников, существовавших только в моем воображении, да еще не подпускать меня к таинственной лаборатории. К тому же придумка полностью зависела от проявленной пленки. Если киноглаз зафиксировал то же самое, что видел я, моя так называемая гипотеза не годилась даже Для анекдота.

- Борис Аркадьевич, вмешайтесь, - взмолился Толька.

- Зачем? - ответил, казалось не слушавший нас, Зернов. - У Анохина очень развитое воображение. Прекрасное качество и для художника и для ученого.

- У него уже есть гипотеза.

- Любая гипотеза требует проверки.

- Но у любой гипотезы есть предел вероятности.

- Предел анохинской, - согласился Зернов, - в состоянии льда в этом районе. Она не может объяснить, кому и зачем понадобились десятки, а может быть, и сотни кубических километров льда.