Но Закваськин все же был творцом и, как порядочный творец, доведший дело до конца, прекрасно сознавал, что труд, за который он взялся, завершен, что все построено, как надо, точка, и никакой оплошности, той позорной оплошности в отрегулировке машины, в каковой его несправедливо обвинили, допустить он, разумеется, не мог. Снова и снова проверял он каждый узел, каждое соединение, опять включал машину - тщетно, ответ был по-прежнему один и непреложен: из двух тысяч рождающихся каждую секунду, все две тысячи - потенциальные гении. Значит, и прежде так случалось, да, и будет повторяться вновь - гении, одни гении населяли планету во все времена, но где они, зачем их не видно, или, может, таланты их - спят, и некому разбудить дремлющий великий дух?! В тот день Закваськин извелся вконец; неистовый восторг - за всех живущих на Земле - и преклонение перед ними сменялись отчаянием, презрением и злобой: господи, во имя чего он потратил столько времени и сил?! Лишь для того, чтобы понять, точнее, уяснить себе, что все - это ничто? Но как тогда все мерзко и глупо устроено, если ты во всем лишь в потенции - от дурака до гения, если ты в конечном счете - и навек - духовный импотент, великий импотент, и радуешься жизни только оттого, что, в сущности, совсем себя не знаешь!.. Ни себя и ни других... Поздно вечером он разобрал свою машину и сжег над газом все ленты, на которых был записан ответ. Так-то лучше, объяснил он себе...

- Вот с того дня я и хожу по городу, смотрю на людей... Вроде бы вот они гении, ан нет, не все так просто, и поди узнай, кто из них вознесется над остальными... И отчего такое случится - неведомо, неведомо, ей-богу, закончил мой сосед, скользя потухшим взглядом по толпящимся в вагоне. - Н-да, забавная история... В самом деле...- согласился я с серьезным видом. - Да нет, скорее не забавная, а очень-очень грустная. Таким вещам, знаете ли, особенно не радуются. - Но неужели так оно и было? - Было. Именно, - кивнул сосед. - Когда вы родились? - спросил он вдруг.