— Достиг!

Минотавр тревожно дернул ухом.

— Радуйтесь! — заорал кто-то еще сильнее.

Такангор сел в кровати, размышляя о том, что радость может быть только одна: спуститься вниз и удушить крикуна.

— Вознесем же хвалу, братья, что я уже здесь! — Могучий голос, многократно усиленный эхом, гремел повсюду. Слова отскакивали от стен и башен и носились в воздухе, сталкиваясь друг с другом. — Хвалу, говорю я, вознесем мы этим утром и принесем благодарственные жертвы!!! Обильные жертвы — залог процветания и успеха!

Ошалевший Зелг вскочил с кровати, раздвинул шторы (очаровательный темно-багровый, доходящий до черноты бархат в мелкие золотые скелетики) и выглянул из окна, пытаясь разлепить сонные глаза. Во двор уже стекались многочисленные соратники и слуги, переполошенные дикими криками.

— Безобразие, — сказал герцог, обращаясь к отражению в зеркале. — Кто угодно может ввалиться в замок и учинить погром тихим утром. Я же хотел поспать подольше.

— И не говори, — согласилось отражение, безнадежно махнув рукой, и полезло назад, под одеяло. — Куда только смотрит стража?

Зелг с завистью посмотрел на своего зеркального двойника, потосковал, что не может последовать его примеру, и принялся быстро одеваться, подбадриваемый воплями, доносившимися из-за окна:

— Великую и щедрую жертву, братья и други, положим мы на алтарь, дабы умилостивить богов! Стекайтесь же ко мне… Ой!!!

Судя по сдавленному писку, донесшемуся до ушей молодого некроманта, то ли Думгар, то ли Такангор настигли виновника утреннего кошмара. Обычно такое испуганное и изумленное «ой» рождалось в груди человека именно при их появлении.