Крот высыпал перед Августом на ковёр содержимое сумочки Маргариты. Пудреница, губная помада, вышитый платок из виссона – надо заметить, дорогой платок, костяная тессера в театр Помпея. Ну кто сомневался – театралка! И записная книжка в переплёте из кожи с золотым тиснением. Девушка молчала, глядя на творимое безобразие, и кусала губы. Что ж, пусть молчит – долго выдержать не сможет. А записная книжка все скажет лучше неё. Постум раскрыл книжечку наугад и прочёл вслух:

– «Римляне забыли Всеобщую декларацию прав человека…» Философ, это по твоей части. Оказывается, не все экземпляры Деклараций спустили в латрины. Один остался. «Нельзя позволять так себя унижать»… М-да – так нельзя. А хотелось бы знать – как можно? Но тут пояснений нет. Что там дальше… Ага, вот опять: «… ничтожный похотливый безумец». Это, надо полагать, обо мне.

У Маргариты дрожали губы, хотя она и сжимала их со всей старательностью. Постум заметил это и опять торжествующе улыбнулся – как в разговоре с Александром – лишь на мгновение, и тут же принял серьёзный, почти хмурый вид.

– И почему её так волнует моя похоть? – продолжал Август. – Наверняка хочет испробовать, какова она, а, Туллиола?

– Конечно, хочет, – поддакнула эбеновая красотка и облизнула кончиком языка губы. – Очень даже, – промурлыкала и похлопала Августа по колену.

– Оставь её, Постум, она же сейчас разревётся, – попросила Хлоя. – Я терпеть не могу рёва.

– Неужели? Такая большая девочка – и будет плакать?

Постум поднялся и неторопливо подошёл к пленнице. Движения его были ленивы, самоуверенны.

– Красавчик! – причмокнула ему вслед Туллия.