
Нихад просто стоял и смотрел. На их светящиеся лица, их сверкающие глаза. Он даже не пытался определить цвета их одежд. Не хватало слов. Сколько их у него? Черное, белое, семь цветов радуги, еще с десяток оттенков. Он мог бы назвать большинство красок, которые попадались ему на карнавале, - золото, пурпур, аквамарин... Все это показалось ему теперь нищенски убогим и скотски грубым. Ибо здесь были сотни богатых и насыщенных цветов, тысячи тончайших, светящихся изнутри оттенков и нюансов. А он-то принял карнавал за волшебную сказку. Дурак. Здесь были эльфы и феи, а там - фигляры и комедианты.
Нихад стоял, впиваясь глазами в нежные переливы и сполохи, ему казалось, что он раз за разом, вобрав в себя очередную цветовую оболочку, очередное яркое откровение, проникает все глубже в суть этих созданий, в глубину их душ. И он видел, что только внешне суть эта была гибко-уклончива, нежно-податлива и переливчато-подвижна. В глубине, в самой сердцевине, суть была тверда, незыблема и несокрушима. Тверже любого алмаза блестящего и бриллианта сверкающего, ибо алмаз можно огранить и бриллиант раздробить. Но нельзя уничтожить свет, заставляющий их сверкать. Суть этих созданий была неуничтожимой света. Света, в сиянии которого Нихад снова вспомнил, что под пурпурной (что за мерзкий цвет!) накидкой у него рваные башмаки и брюки, мятая куртка и нестираная рубашка. Как тогда, на карнавале. Только было в сто, в тысячу, в миллионы раз хуже - не крысой себе он казался, а черным омерзительным тарантулом...
Всей душой он рвался к тем, в хороводе, но плоть его оставалась неподвижной. Это было бессмысленно, это было невозможно. Ни стоны, ни мольбы, ни просьбы, ни рыдания тут не помогут. Это - пропасть. Можешь орать, можешь разорвать одежды и посыпать главу пеплом, можешь истязать плоть бичом и власяницей... Бессмысленно. Вот они, а вот ты. Все.
А они все кружили, и все происходило в полном молчании, в тишине дворика, но Нихад мог поклясться, что тут была какая-то странная музыка и какое-то неземное пение, только они это слышали, а он нет.
