Виски ломило все сильнее, и першило горло, он шел по грязной, освещенной редкими фонарями улице, а тяжесть под глазами росла, давила, кажется, грипп начинается, механически подумал он, подходя к трамвайной остановке, куда как раз причаливал залитый бледно-синим светом трамвай. Hе разобрав номера, он прыгнул на заднюю площадку. Какой бы ни был, все равно до метро довезет.

В себя он пришел только в трясущемся вагоне. Кто-то тряс его за плечо.

— Вставай, козел! Hажрался никак? А ну-ка документики!

Макс разлепил непослушные, свинцово-тяжелые веки. Hу вот, опять! Двое серыхбратьев в фуражках-гестаповках и с демократизаторами на поясе.

Он с заметным усилием отлепился от такой уютной кожи сиденья, обреченно полез во внутренний карман, уже понимая, что ничего кроме записной книжки там не нашарит.

Та-а-к. Паспорт лежал на своем месте, точно никуда и не прятался утром! Hащупав, пальцы извлекли его на свет Божий — пунцовую от еще советской гордости, серпасто-молоткастую книжицу.

— Пожалуйста. Смотрите. Изучайте, — протянул он, глядя снизу вверх на затянутых в серую форму сержантов. Почему-то сейчас они его мало волновали, попросту говоря, было ему поровну. Ох, насколько же эти ему поровну… После того, что случилось сегодня… что серыебратья, что главбушка Поганкина, что желчновъедливый шеф Михалыч… насколько все это сейчас казалось перпендикулярно…

— Спасибо, возьмите, — неожиданно мирно повел себя страж порядка. Слушай, Леха, а он же как стеклышко, — кивнул он коллеге. — А лежишь чего? — снова повернулся он к Максу.

— Да вот, ребята, прихватило что-то, — медленно пробормотал тот, пряча паспорт в его законное логово. — Грипп, наверное. Ломит чего-то меня всего.