Несделанное дело подсознательно повело меня в сторону, противоположную дому. Обычно забитую в эти часы грузовиками заводскую улицу я нашел почти пустынной; вдоль домов слонялись люди, у многих в руках были палки или обрезки труб, но никто не сцеплялся. Прохожие избегали приближаться друг к другу, и это было достаточно здравым в их поведении. Из двух, идущих навстречу, один переходил на другую сторону улицы, причем делал это, как я заметил, тот, у кого оружие было более жалким. Выяснилось, что мое котируется ниже лома, но выше прочего мусора, а с человеком, который ловко владеет ломом, я теперь не хотел сталкиваться, будь он даже с голыми руками.

Напряжение нарастало. По мере приближения к центру города бесцельно бродящие люди исчезали; они все больше отсиживались в подъездах, каких-то щелях; перемещались быстрым шагом или бегом. Крепкий пожилой мужчина устроил мне засаду, но сам был безоружен. Он просто толкнул меня. Я успел зацепиться за его пальто и не отлетел в сторону, а упал ему под ноги, и тут же треснул его дубинкой по голени. Удар был неумелый, да и из лежачего положения, но он охнул и, плача, пополз на четвереньках в свое укрытие. Преследовать его мне не хотелось.

Впереди был мост; справа и слева от него на этой стороне высились корпуса военного училища, неподалеку находился вокзал. Я подумал было сунуться туда, но что-то все еще тянуло вперед. И я поддался.

Мост перекрыли, для чего вооружили курсантов и густо поставили на подступах к нему. Не доходя метров сто, посреди дороги торчала фанерка с плакатом, предупреждавшим, что по всякому, прошедшему за плакат, будет открыт огонь на поражение. В окнах училища тоже маячили вооруженные люди. Я приблизился к опасной черте и спрятался в подворотне, осмотрев сначала двор. Он был пуст.

Час без малого торчал я в засаде, пока не случилось закономерное. Я наблюдал не только за военными, но и за домами напротив. Там я совершенно точно засек трех таких же как я наблюдателей, и еще троих предположительно. По улице же за это время не прошел ни один человек.