Троекуров беспомощно оглянулся на Чалмерса, но тут вдруг Ли Фунг, чуть улыбнувшись тонкими губами, произнес одно слово: "Сейчас". Бесшумно выскользнув из каюты, он через несколько секунд вернулся, держа в руке прелестную вазу, выполненную в восточном стиле.

Ольга Уинсток-Добровольская взяла вазу, поставила на стол, отколола от груди удивительной красоты лиловую орхидею с планеты Цирцея и поставила ее в вазу. Затем отошла назад и критически оглядела каюту.

- Вот, теперь более или менее... Если по мне, то здесь помереть с тоски и скуки можно было. Не исключено, что Александр и общаться не пожелал в такой обстановке. Шутка, конечно, но в каждой шутке...

Зоров вдруг шевельнулся - чуть-чуть, но движение заметили все и замерли в ожидании.

- Саша, - вдруг произнесла своим волнительным голосом Ольга Уинсток-Добровольская, - Саша, вы слышите меня? Вы не можете отвечать или не хотите? Вы помните меня? В последнюю нашу встречу вы внушили всем нам так много оптимизма! На что нам теперь надеяться, Саша?!

Тело Зорова внезапно легко, будто невесомое, взмыло в воздух и приняло позу сидящего человека.

Единый судорожный вздох вырвался из уст окруживших кровать людей, но более они никак не прореагировали на происходящее, оцепенев.

Лицо Зорова болезненно сморщилось, веки дрогнули... и глаза открылись. Еще один вздох прошелестел по каюте. Все находившиеся в комнате в той или иной степени знали Зорова до отлета на Планету Карнавалов и уж, конечно же, помнили его глаза - светло-серые, порой с неожиданной просинью, тогда уже поражавшие едва ли не физически ощущаемой глубиной, но...

Сейчас на них в упор взглянули провалы в аспидный мрак бесконечности, в неизмеримые глубины неведомых темных пространств, в астральную бездну Запределья...

И шевельнувшиеся губы родили звук - не мыслеречь, а нормальную звуковую:

- Очень... больно. Боль... везде. То, что я меняюсь, только усиливает ее.